Log in

No account? Create an account

Untitled Story

Visions of the ocean. Smell of burnt cinnamon. Prog rock echoing in my ears. You’re far away, you’re not with me.

Sometimes I dream of empty cinemas and large bodies of water, and a lonely cliff above an endless void. Cheap French wine, cotton stuffing in my limbs. Light and easy, gently dismissive. It’s not like anything else. This feeling.

The truth is, we all matter: you, me, her. Our choices carve the thin line that separates fear from devotion, faith from abuse, loyalty from fixation. You shoot a ray of light at the stars, it slides off the edge of your soul in a myriad of soap bubbles and dust particles. I intercept. I am still the boy standing in front of the big tree in my old neighborhood, playing with my rusty pocket knife.

You should not talk to strangers, you should believe in God, you should buckle up. It’s your responsibility, not mine. The next round is on me. He was such a great kid. A faraway planet is looking at you through a haze of nonexistence, its population running in fear, colliding with your dust particles, smelling the danger, drowning in the ocean. A small black figure near the edge of the biggest continent is immobile, resigned. It lifts its head and takes a long look at the supernova.

You’re supposed to, you have to, you must, we expect you to—obey, in so many words. The real danger is your own thoughts, your own actions, your own frailty. The fact that you really matter distorts your own consciousness to the point of nonexistence. You’re standing on the edge of a cliff, looking down into the void. I watch silent movies, all alone, enveloped in fear and anxiety, I see waves of water, hissing, and a flock of seagulls mixed with dust, bathed in late autumn sunlight. So pathetic. So heartwarming. So real.

It’s amazing how someone so incredibly hideous can be this beautiful. You know who you really are, you look in the mirror every day. You look at me and you see the same reflection, distorted and ghastly, unable to cope with the interference. Your world suddenly becomes unstable, and I can do nothing about it, falling through, trying to grasp the ultimate meaning of everything that ever happens. Pure thought, unrestrained, transparent in its unimaginable hopelessness. I am not really who you think I am. I am standing on the verge of myself, looking down into the void. You are falling through the membrane, soap bubbles dancing around your pale body. I am the only one who can really see you.

Fast forward to the beginning of our existence. Everything is there, within your reach. I hold out a hand and pat you on the back. You sigh equivocally. Something is not quite right and we both know it.

Suddenly, I realize that you are nothing but a separate entity. My eyes close and open again. I am no longer dreaming. I am right here, in front of the rest of the universe, emitting heat, reflecting and absorbing light, succumbing to the pressure of the atmosphere that covers our small planet. Resigned and a little sad, I look up at the supernova.

Sergey Mohov


The Particle Effect

“Show me a man or a woman alone and I'll show you a saint. Give me two and they’ll fall in love. Give me three and they’ll invent the charming thing we call ‘society’. Give me four and they’ll build a pyramid. Give me five and they’ll make one an outcast. Give me six and they’ll reinvent prejudice. Give me seven and in seven years they’ll reinvent warfare. Man may have been made in the image of God, but human society was made in the image of His opposite number, and is always trying to get back home.”
Stephen King, Insomnia                                                                       

At this very moment my body is getting ready for self-destruction, gathering all its energy in one cluster and as much as a second won’t pass before it bursts, leaving puddles of body liquids and piles of guts steaming on the sidewalk. All thoughts, dreams and expectations of the person who used to inhabit this useless shell are going to evaporate, as those British scientists every newspaper seems to be blabbering about are yet to discover the soul, this ethereal product of metabolism. Not that I read newspapers these days. Or give a shit about science.
For all I know, this kind of energy can make my skull explode and send the  great gray jelly that silently rests inside of it in a million directions all at once. The great jelly becomes the great cloud of particles, which decidedly leaves dirty splashes on the sidewalk as it makes its short journey across the universe. The problem is that my thoughts, which used to be contained in this jelly pie, won’t leave a trace. Not electromagnetic. Not even thermal. A cold fucking explosion. An exploding cold fuckary.
I grinned.
I found myself in this particular set of mind on July 25, 2010, as migraine was attacking my relatively peaceful skull with its vibrating, pulsating blades that seemed to be cutting right through my right temple all the way to the brain core and back, only to resume their delicate work a couple of milliseconds later.
It was three o’ the clock in the afternoon, and my pity fucking excuse of a body has been moving homeward. Or, at least, that was my idea of direction at the time.
There was one thing, however, that I had no idea about: why had this shit been happening to me? Why didn’t I just get into a car crash or something? At least I wouldn’t have to go through this all over again.
Migraines keep attacking me once or twice a year, but, believe me when I say you haven’t experienced anything as powerful as that in your entire lives. It’s a religious fucking experience, and if you think your occasional “tired and sleepy” or “not enough air” headache gives you a hard time, then, well, think again.
Migraine or, rather, my migraine drives you mad, wanting to shoot a bullet through your brain. You become a half-blind, weeping, swaying, puking, bleeding though the nose, sound-phobic, light-phobic excuse of a human being. There is nothing quite like it in the whole world.
I was walking down the street in this semi-undead state of mine, occasionally taking brief throw up brakes in front of trash bins. The image that my brain was getting was blurry in the middle, over-saturated on the edges. My main goal in life at that point was to make my way to the subway station with my eyes tightly shut and not puke on someone important—because, let’s be realistic, it’s not like I could skip the puking-on-someone part in a crowded street.
I was in the middle of one of my delightful trash bin stops, when I noticed a kind of pleasant sensation, like a touch, on my right shoulder. I shivered and raised my head in a painful attempt to look around, then puked into the bin again. By the time I gathered enough courage to make another attempt, the sensation was gone, but there was something new—a dark, blurry (like everything else) human silhouette right in my line of sight. I could probably touch this person if I had been capable of raising my hand. A black shade around the head that was either long hair or hijab made this silhouette look like a woman. And, indeed, it was a she, as I have found out from the voice that was directed to me.
‘Hey, you don’t look so well,’ it said. And sounded genuinely worried doing so.
‘I guess I don’t,’ I murmured.
‘Do you need help?’ the semi-invisible girl demanded. And yes, it was a girl, not much older than me, either, probably 21 or 22.
‘Do I look like I do?’ With this, I attempted to smile, wiping blood from my nose with the sleeve of my shirt.
‘I am going to become a doctor, you know, and you look like you could use a painkiller.’
And a strong one, too, I thought.
‘I could get you some of those, there is a drugstore around the corner—‘
I was beginning to fall in love—there was no doubt about that much. The chick had been my cavalry that came at the very last moment, like in one of those Hollywood movies. Only in movies Bruce Willis would be saved by his partner, and he was never saved from his health issues, and not by a shiny white pill that looked so much like a little sun that, when swallowed, went supernova and made it all seem alright. So much for explosions this afternoon.
‘—anyway, you don’t have to pay me back unless—’ she went on and on, and I decided to puke again. And so I did just that. She didn’t eww or yuh or scream—nothing like that. Instead, she stopped talking and kept silence for another five seconds or so. Then she said:
‘Okay, wait for me here, I’ll be back in a minute.’
My brain didn’t function at its highest capacity as you can imagine, yet it did occur to me that the chick might have just bailed on my sorry ass.
She didn’t.
‘Here’s your Lorcet,’ said she in 73 eardrum pulses.
I took the box from her hand, tore it apart, took five pills out and swallowed them at once.
‘Wait, that’s too much!’ the girl exclaimed, but it was too late, the pills had already started to dissolve in my stomach. 
In a couple of seconds I passed out.

           When I woke up, my migraine was gone, so were all of the other symptoms. I was lying on a soft bed with a real feather pillow under my head. It took roughly a minute for my eyes to adjust to the dim light in the room. The curtains on the window were closed, but I still could see a beam of moonlight in the gap. It was night in the city.
Naturally, the first question that made its way to my thinking cap was that of my current location. I remembered the girl who gave me the painkillers, and the rest is, as they say, a mystery. I tried to sit on the bed, found out that my strength was all gone, fell back and decided to rest for a couple more minutes, but, apparently, was not destined to do so. Not the way I wanted to, anyhow.
The room door opened with a low creak. It was dark out there, so I could not see the one to pull the handle. I could make out a silhouette of a person standing in the doorway. It was big and somehow cold. I felt a sudden urge to say something, which was immediately overruled by a hunch telling me to play sleeping. Or dead, if necessary.
The silhouette took a couple of steps toward the bed. I could not see it, as my eyes were tightly shut, but I heard it, alright. I tried to look at the visitor through my eyelashes, and was able to see his face lit by the moonlight.
It was a middle-aged man, very big and probably quite muscled from the look of his stature. His expression was calm as a lake somewhere in a mountain valley. He had large eyes of indefinite color, a straight nose and big lips, which gave him a cartoonish black look. He was wearing a sweatshirt and a pair of denim blue jeans.
The man was now standing right by the bed. I had closed my eyes again by then, but still could sense his presence. It was obvious that my visitor was not going to offer me a bowl of chicken soup. For a couple of minutes, we remained this way: him standing by the bed, me doing my best trying to pretend I was not there in the first place.
Then, suddenly he spoke. His voice was deliberately loud and clear. He pronounced each word with a kind of sick roughness, making long military style pauses between them:
‘You are responsible for the death of my girl,’ he began, clearly unsmiling. ‘and you are going to pay for this, no matter how much she liked you.’
The sense of this man’s words did not strike me at once. It took me a couple of seconds to process. Luckily, the man was taking his time to make everything perfectly clear to me. When I did finally grasp the meaning of his words, I sighed and opened my eyes.
‘You are not going to speak until I am done speaking. You are going to listen to everything I say very carefully and remember everything I say. When I am done speaking, you will have your word. When you are done with that, I will kill you. Is that clear?’
I nodded. It was perfectly clear.
‘Every one of you fucking maggots,’ he made an especially long stop after the last word, letting it resonate and sink in. ‘every one of you thinks she is meant for him. That she is his property. You have no idea of what it means to be a father, what it means to raise her, to take care of her. And I took good care of my little girl. She was everything to me—’
I noticed that he was holding something in his right hand.
‘—and now she is gone, and it is your entire fault. I—’ his ever steady voice tripped, but it took him not more than a second to regain balance. ‘I had to kill her. I did not want to, and it is your fault. You walk into my house, take advantage of my little girl, and then you, you killed her. It is all your fault. Yes, you are the murderer of my little girl.’
I opened my mouth, wanting to deny his words, but was slapped. His slap was hard and trained, as if he knew exactly how and where to hit to cause the biggest amount of pain and shame.
‘You are going to shut your mouth and listen to me, maggot.
‘My girl is dead now. You took advantage of her kindness, tricked her, raped her, and then killed her. Now, do you have anything to say before you face your punishment?’
I lost my breath. I felt an urge to deny and object, to scream and fight, but the coldness of this man left me in a kind of consternation. I was frozen and could not do anything about it. I waited a couple of seconds, trying to regain my breath, watching the man grow impatient. I opened and closed my mouth several times, but the words just would not come out. Finally, I was able to say:
‘I didn’t kill anyone. It is a terrible…terrible mistake. Please—’ at this point the man raised his right hand. Now I could clearly see the object he was holding in it. It was a Glock semi-automatic 9 mm pistol. Anyone who’d ever seen a Hollywood movie or played a videogame would recognize it. The man held it out, pointed at me.
I covered my face with my hands, as if it would protect me from the bullet. I tried to scream, but the sound came out as a quite, powerless squeak. Suddenly, everything was perfectly clear to me: the girl, this man, the crime he was going to blame on me, the things that had been happening in that house. I wanted to tell someone, but I just would not have a chance to do so.
The father of the girl who saved me from my migraine pulled the slide of the 9 mm with his left hand, still pointing the barrel at me. Then he shot me twice in the head.

Sergey Mohov



Посвящается девочке Насте, которая умеет делать самых лучших котов на свете и пьет американо с молоком и сахаром.

Когда-нибудь я обязательно пойму, как устроен этот мир. Когда-нибудь он будет устроен так, как мне захочется. Когда-нибудь мои миры будут повсюду, поглотят то жалкое посмешище, которое у людей принято называть реальностью. Но не сегодня. Сегодня я просто сижу в квартире у друга и слушаю его любимую музыку. Я не понимаю, как можно слушать рок, мои мозговые волны теряются в гитарных рифах. Я ловлю ноты на язык, как когда-то в детстве ловил мыльные пузыри. Они были горькими и невкусными, но мне всегда казалось, что я смогу их проглотить, если буду лучше стараться. Но они всегда лопались, как только я их касался. Да, я просто хотел улететь. Это все, что нужно детям, — высоко летать и быстро бегать, жить в своем собственном мире и разговаривать на своем собственном языке. Только они еще пытаются найти смысл во всем этом бардаке, в то время как взрослые растворяются в мутной жиже и плывут по склизкому руслу неприметными лужицами серой жидкости, обесцвеченной бензиновой пленкой на воде, потерявшей свой звук.

Мне совсем не хочется пить кофе. И вставать отсюда тоже не хочется. Мои ноги приросли к полу, а спина слилась с обоями. Вторая таблетка была лишней. Мне не стоило ее пить. Зря я ее выпил. Мне нужно было прекратить пить таблетки после третьей. Стоп. Хватит. Я поступлю как мужчина и пойду хорошенько проблююсь. Или не пойду. Не стоило пить вторую таблетку. И третью после нее тоже не стоило. И первую не следовало. Чашка выскальзывает из рук. Осколки. Горькая черная лужа быстро впитывается в ковер.

Мне всегда нравились ковры советской эпохи. Мягкие и ворсистые, они всегда предлагают зрителю погрузиться в причудливое измерение растительных узоров и завихрений. Красные ковры, белые ковры, красные ковры. Эрнесто Че Гевара. Нет же, идиот, он умер. Горбачев. Да, Горбачев. Perestroika. Боржч. Медведи и самокаты. Самокаты и медведи.

Четвертая таблетка была явно лишней.

Чувствую чье-то не слишком нежное касание на плече. Ой, Серега, привет. Хорошо сегодня выглядишь. Надо сказать вслух, вслух сказать надо.

— Хоырф выглад.

Что он говорит? Приглушенные голоса, Боно поет что-то на испанском. Серега здесь не один. Женское лицо, мужское лицо, женское лицо. Это сколько, три? А я выпил на одну таблетку больше. Мне не стоило этого делать.

— Ме еност дииии.

Чертова пена изо рта, она почти такая же горькая, как мыльные пузыри. Постойте, это ведь и есть пузыри. Только они маленькие и помещаются в рот. Их нужно глотать, и тогда я смогу лететь, куда захочу. «Ву-у-у-у-у-у» — говорит двигатель на правом крыле. «Вж-ж-ж-ж-ж-ж» — вторит ему пропеллер у меня над головой. В каком ухе жужжит? В левом, дура. Наши синие экраны и ваши белые простыни сделают из обезьяны человека. Абырвалг.

Струя воды сбивает ход моих мыслей. В правом ухе начинается потоп. Пена прокладывает себе Транссибирскую магистраль через мои слезные железы. Белая кафельная плитка и чьи-то руки, поддерживающие мое бренное тело.



Сознание приходит ко мне через нос. Запах медленно проникает в ноздрю, щекочет рецепторы, те отдают сигнал мозгу. Мозг обрабатывает информацию. Вначале он решает, что это еда, но потом запаха становится больше, и он оказывается моей маленькой подсознательной угрозой. Мозг реагирует отвращением, запускает цепную реакцию пробуждения.

Я разбитый череп Джека.

Пульсирующая боль в голове. Такое чувство, будто за левым глазом кто-то прятался всю мою жизнь, а сейчас хочет выбраться наружу и изо всех сил работает лопатой. Не размыкая век, бью копателя по голове таблеткой ацетилсалициловой кислоты. Стараюсь не замечать ужасный сладковатый запах. Это что-то неуловимо, всепоглощающе мерзкое. Что-то такое, от чего я в детстве вздрагивал и убегал в другую комнату. Что-то такое, из-за чего в я всегда сидел в столовой детского садика после отбоя.

Кто-то жарит рыбные котлеты.

Запах на равных борется с аспирином, пытаясь возобновить приступ головной боли. Я вижу свет сквозь ресницы. Приоткрываю глаза, сразу закрываю. Нет, не сразу. Сгребаю остатки воли — получается жалкая горсть. А, впрочем, ее должно хватить. Сажусь в кровати. Открываю глаза совсем.

Вначале мне хочется умереть. Свет прожигает роговицы, сотни терабайтов визуальной информации поступают в мозг, и без того перегруженный рыбными котлетами. Голова стремится избавиться от своей материальной оболочки, придать остальному моему телу реактивного движения. Взорваться. Лопнуть. Разлететься. Забрызгать серым веществом красный ковер.

Пытаюсь сосредоточиться, навести резкость, но все расплывается. У меня в руке банка с аспирином. Откуда? Неважно. Важно, что где-то играет U2. И потрескивает горячее масло на сковородке. Я у Сереги дома. А он жарит рыбные котлеты.

Я встаю с кровати, снимаю одежду со стула, одеваю вначале джинсы, потом тенниску. Накидываю кожаную куртку, влезаю в кроссовки. Разгоняюсь и перепрыгиваю поручень открытого балкона. Здесь осень и лужи. Зато не воняет рыбными котлетами. Хорошо, что мой друг живет на первом этаже. Еще лучше, что я не ошибся в своем опознании квартиры.

Мне кажется, вчера был самый странный день в моей жизни.

Серые облака медленно плывут в небе. Они — отражение всего, что есть бессмысленного в этом мире: машин, людей, рыбных котлет, мое отражение. Над ними небо синее. А над синим небом нет ничего особенного. Только тишина и астероиды. Астероиды и тишина. Первое существо, которое поднялось так высоко над этим миром, звали Laika. Ее тренировали для этого полета, выбирали среди других собак, называли Кудрявкой. Пять. Она не должна была вернуться назад. Четыре. Билет в один конец был выдан, запас еды и кислорода не пригодится. Три. Звуки сирены на Байконуре. Два. Никто не скажет «Хьюстон, у нас проблемы». Один. Проблем нет. Пуск. Хьюстона тоже.

Подхожу к автобусной остановке, прячусь от мороси под грязным козырьком сигаретного киоска. Достаю сотовый. Ноль девяносто восемь и еще семь цифр. Интересно, который час.

— Алло, — отзывается сонный женский голос в трубке.
— Привет, — отвечаю.
— Привет, где ты?
— Где-то недалеко от твоего дома, — или далеко? К остановке подъезжает автобус, номер которого мне ни о чем не говорит.
— Хорошо, — говорит Катя.
Захожу в автобус.
— Я скоро буду у тебя, ладно?
— Да.

Тишина. Разговор окончен. Мобильные телефоны не умеют правильно сигнализировать о конце разговора, они просто нежно отключают собеседника. Зачем раздражать кого-то гудками после разговора, если никто не захочет покупать музыку, которую можно вместо них поставить?

Сажусь в автобус, готовлюсь к запуску. Пожалуйста, оплатите проезд, мы проходим через астероидное поле.

Жестянка автобуса почти безлюдна. Здесь есть только я и какая-то бабушка, тихонько меня ненавидящая с места для инвалидов. На полу там и тут лежат окурки. Везде следы ботинок поверх грязных разводов. Да, это настоящая осень. Сажусь в неудобное пластиковое кресло с пошлой мягкой подложкой, призванной создавать комфорт. Мне всегда казалось, что автобусы внутри похожи на грудную клетку. Люди-органы отчаянно цепляются за ребра поручней, пока машина тяжело вздыхает на спусках и подъемах.


За окном проплывает туманный спальный район города. Здесь происходит большая часть того, о чем не пишут в книгах. Например, здесь жарят рыбные котлеты. Вздрагиваю.

Мягкое покачивание прекращается, двери разговаривают с тормозами, выпуская какой-то незримый газ. Моя остановка.

Катя живет на восемнадцатом этаже. Зрелая, совершеннолетняя цифра, продуваемая со всех сторон ветром. Если бы мне захотелось спрыгнуть откуда-нибудь с зонтом вместо парашюта, это непременно был бы восемнадцатый этаж.

Hello, hello,
I’m at a place called Vertigo.

Если долго смотреть в небо, начинает кружиться голова, а глаза увлажняются и хочется чаще моргать. Небо хочет, чтобы его боялись и уважали, потому что оно такое большое; а я хочу создать здесь свой мир. Желания.


Я беру кисть, рисую гигантский мухомор поверх стены ближайшего дома, добавляю желтых акцентов асфальту, заставляю речку течь там, где раньше был загаженный осенний парк. Это еще не совсем новый мир. Нужно закрасить остатки старого. Беру зеленый карандаш.

На ближайшем клене теперь сидит сова. Если присмотреться, понимаешь, что у нее человеческий, понимающий взгляд.

Рисую ракету, на гладком боку которой пишу Sputnik 2. Вокруг меня лес. Из речки вылетают мыльные пузыри, которые не умеют лопаться. Они упругие и сладкие на вкус. Мне не надо пробовать их, чтобы понять это.

Единственное, что осталось от реальности — это дом Кати. Я не смогу стереть его сейчас, когда она там. Она должна быть со мной, иначе нельзя. Это наш общий мир.

Захожу в грузовой лифт, нажимаю круглую шершавую кнопку с цифрой 18.


— Привет.
— Привет. Заходи.
Переступаю порог.
— Будешь чай?
— Да.

На кухне щелкает электрочайник. Когда вода закипит, Катя разольет ее по чашкам, окунет туда пакетики, а затем, когда вода приобретет характерный желтоватый цвет, разбавит получившийся напиток холодной водой.

Захожу в комнату. На столе сидит самодельная игрушка в шапке деда мороза. Вместо глаз у нее пуговицы, а в правой руке она сжимает вельветовый револьвер. Монитор компьютера показывает скринсейвер с картой киевского метро. Падаю на диван.

— Катя?
— Что? — голос из кухни.
—Ты любишь летать?
— Да, а ты?
— Я тоже. Я хочу, чтобы сегодня ты полетела со мной кое-куда.
— Куда?
— На орбиту.
— Мне казалось, там теперь только мусор.
— Хочу убедиться.
— В чем?
— В том, что я могу убраться из реальности.
— Хорошо, я полечу, — Катя заходит в комнату, протягивает мне синюю чашку.

Какое-то время мы молча пьем чай. Я сосредоточенно изучаю узоры на ковре.

— Ты знаешь, я создал новый мир вокруг твоего дома.
— Правда?
— Да, посмотри в окно. Назови его как хочешь.
— Можно я назову его Хьюстон?
— Как хочешь.

Катя выходит на балкон, изучает созданный мной новый мир.

— Он красивый, — говорит девушка, — Тебе нужно чаще брать в руки карандаши.
— Спасибо, — отвечаю, — Но только я больше люблю фломастеры, цвета выходят более насыщенными…
— Ой, сова.

Я выхожу на балкон, ставлю чашку на стул.

— Посмотри на солнце, оно совсем не слепит, — показываю я пальцем.
— И вправду.

Я обнимаю Катю за плечи.

— Ну что, ты готова лететь?
— Да, конечно.

Я отступаю, беру ее за руку и начинаю подниматься в воздух. Вначале от пола отрываются мои ноги, затем ее. Мы вылетаем из дома, начинаем набирать высоту. Воздух нежно треплет Катины волосы. Постепенно мы приближаемся к нарисованному мной солнцу, и оно начинает нам улыбаться. Все шире и шире. У меня в животе появляется легкость.

Я замечаю, что к нам подлетели мыльные пузыри, и Катя начинает лопать их ногтями. Я смотрю на нее, она смотрит на меня, и мы улыбаемся друг другу. Прямо перед нами вырастает огромная радуга. Мы останавливаемся в верхней ее точке, садимся на нее, свешиваем ноги вниз. По земле ездят паровые трамваи и готовится к запуску мой Sputnik 2.

— Я хочу на орбиту, — говорю я.
— Я знаю, — отвечает Катя и крепче сжимает мою руку.

Мне мерещится оттенок грусти в ее голосе. Пока это не слишком меня тревожит. Главное, что девушка не хочет задерживать меня здесь. Как бы ни был хорош мой мир, он связан с реальностью. А я не хочу оставаться в реальности.

Я говорю ей об этом.
— Я знаю, — повторяет Катя и грустно улыбается.

Неожиданно поднимается сильный ветер, а наша радуга пропадает. Мы начинаем набирать высоту. Солнце постепенно увеличивается. Мне очень жарко. Кажется, что я просто камень, лежащий в зной где-нибудь во дворе, ожидающий подходящего момента, чтобы кого-то обжечь. Моя кожа начинает белеть и раскаляться, а рука Кати незаметно выскальзывает из моей. Я оглядываюсь назад, смотрю вниз, но там уже совсем ничего не видно — небо, в котором я лечу, заволокло тучами.

Я теряю сознание.


— Братик, ты в порядке? — голос Кати пробивается сквозь сон и окончательно разрушает грани миров.

Открываю глаза. Я нахожусь в какой-то тесной палате с серыми стенами и решетками на окнах. Тусклый свет проникает внутрь сквозь одно из этих окон, остальные плотно зашторены светло-желтыми занавесками.

Я пытаюсь что-то сказать, но не могу. Вместо этого я оглядываюсь по сторонам. На столике возле койки лежат карандаши, кисти и фломастеры. Там же стоит коробка с детскими акварельными красками. Перевожу взгляд на сестру. Она с крайне озабоченным видом изучает мое лицо. В руках она держит раскрытый альбом с рисунками. На правой странице мне удается разглядеть сову, сидящую на осеннем клёне и большой мухомор возле речки. Отчаянье холодной волной прокатывается по всему моему телу.

Катя продолжает озабоченно сверлить меня взглядом. Я мычу что-то невнятное, соленые слезы катятся по моим щекам. Мне хочется кричать, но совсем не осталось на это сил.

Сестра обнимает меня и говорит:
— Все будет хорошо. Вот увидишь, все будет хорошо.

Laika была первой собакой, встретившей свой конец на орбите. В космос она отправилась тринадцатой.


La folie merveilleuse

[Все персонажи и события рассказа вымышлены. Любые совпадения случайны.]

Уж сколько их упало в эту бездну,
Разверстую вдали!
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли.
Марина Цветаева

Фракталы. Причудливые формы этих математически выверенных и в то же время невероятно хаотичных построений теперь пестрят у меня в глазах. Возможно, в ее глазах они бы выглядели иначе. Иногда мне кажется, что ее глаза — это и есть фракталы. Вот один их уровень, а вот второй, а потом неожиданно для себя открываешь третий. И все эти формы, формы. И гармоничное слияние цветов.

Протуберанец на поверхности солнца не умеет говорить, потому что не успевает научиться за краткий миг своего существования. Он ничто для Вселенной. А наш маленький синий эллипсоид — ничто для него.

Я смотрю под ноги и вижу небо в отражении мокрого асфальта. Мягкий ветер щекочет мое левое ухо. Шепчет, нежно, чьи-то имена. Звуки, звуки. Какие-то далекие поэты писали это о ком-то. Как жаль, что я никогда не понимал поэзию. Цветаева. Что-то неуловимо фаталистичное. Что-то далекое как сама осень какого-то года. Как небо в отражении.

Мне хочется идти дальше, но я застрял здесь. Стою, как вкопанный, посреди площади, пялюсь в асфальт. Мне совсем не хочется двигаться. Я бы сейчас не заметил чьей-то тени, плавно приближающейся откуда-то сзади и слева. Не услышал бы звонких уверенных шагов. Не узнал бы голос, шепчущий мне: «оживи». Я поглощен своими мыслями об этом.

Если красные и зеленые огоньки уже не в состоянии убедить тебя в том, что ты хочешь что-то делать, значит, дело плохо. Так мне говорили. В тот момент мне почему-то страшно хотелось посмотреть на эти огоньки. Вместо этого я посмотрел по сторонам.
Сложно вспомнить, куда и зачем шел, если в голове шепчет какой-то чужой голос. Еще сложнее не казаться безумцем.

— Мне хочется узнать тебя получше, — неожиданно заявляет ветер голосом Даши.

Не Даша, а Дарина.

— Что? — спрашиваю.
— Мне нравится с тобой общаться, — оживляется девушка, — ты меня понимаешь, поэтому мне хочется узнать тебя получше.
— А-а-а…
— Так как ты думаешь, мы успеем?
— Конечно.
— Я тоже так думала.

Жду, пока она начнет двигаться в какую-нибудь сторону. Налево, в сторону Андреевского. Булгаков, футболки с Хаусом. Мне почему-то кажется, что у людей вокруг совсем нет лиц. И выражений тоже нет. И ветер утих.

Если долго идти в одном направлении, непременно вернешься туда, откуда начинал. Особенно, если твоя ходьба бесцельна. Возможно, ты даже войдешь в ту же реку. Вопрос только в том, решился ли ты войти в нее первый раз. Уж во второй-то раз я точно войду. Только это, в таком случае, первый.

Геометрические формы, радужные разводы на стекле — они ведь символы свободы, гомосексуализма, да? Монотонные раскладки с сувенирами.

— …поэтому я решила туда сегодня не идти. А ты как думаешь? — вопросы, вопросы.
—Ты что, иди обязательно! — главное выбрать правильную интонацию из палитры.
— Вот и я так думаю! — радостно восклицает Дарина.

Я мог бы подумать, что некоторые вещи никогда не меняются, но я подумал и об этой возможности, решил, что это клише и предпочел не думать так. Вместо этого я спросил:

— Тебе на Европейскую?
— Да.
— Ну, тогда до пятницы, я здесь сажусь на трамвай.


— Bonne soirée!


— À bientôt.

Иногда мне кажется, что вакуум — это форма правления. Или новый социальный строй. Давления нет, нет и воздуха, который можно было бы вдохнуть полной грудью. Все вокруг озабочены вопросом, откуда берутся деньги, не обращают внимания на протуберанцы и почему-то совсем забыли о радиации.

Мне хочется еще раз ее увидеть. Я пока еще не решил, зачем. Мне было бы совсем нечего ей сказать. Или было бы что, но это не имело бы смысла, как, к примеру, не имеет смысла желтый окрас маршруток-инсектоидов. Главное правильно писать кавычки. Даже думать о них надо как о французских кавычках, иначе забудешь.

Захожу в маршрутку, отдаю бумажку и диск пятидесятикопеечной монеты. Не хочу стоять. Хочу сесть. Сажусь.

Пешеходы по-прежнему безлики. Что же с ними сегодня такое? Неужели недостаток ультрафиолета? А у меня есть лицо? Или я тоже один из этих бессмысленных молодых людей в кожаных куртках?

Желтая маршрутка движется по дуге, переезжает трамвайные пути, протискивает свое брюхо между фасадами сужающейся улицы. Битое стекло хрустит под ее жесткими резиновыми лапами. Мне хочется назад, туда, где фотография, и разрушенные дома советской эпохи, и эти многоуровневые глаза-фракталы. И звонкие шаги по асфальту. Или не хочется.

Чей-то телефон разражается Алиной Орловой.

— Алло, — говорит девушка, сидящая позади меня. Я воображаю, что по ту сторону бесчисленных сот и радиоволн ей вторит молодой человек моего возраста. Еще он, наверное, говорит:
— Привет, как дела?
— Нормально, — отвечает девушка. И, чтобы изобразить интерес к разговору, добавляет, — еду на английский.

Парень наверняка услышал нотки безразличия в ее голосе. Он говорит:

— Давай встретимся на днях. Я давно тебя не видел…
— М-м-м… У меня столько дел сейчас, и на выходных тоже загружена, — я почему-то подумал, что на ногах у нее какие-то кеды с белым ободом подошвы, — давай как-нибудь на следующей неделе.

А волосы почти наверняка каштановые.

— Хорошо, я тебе перезвоню, — говорит воображаемый парень своим умозрительным голосом.
— Пока, — она нажимает на красную кнопку.

Если сексуальные фантазии, то все сразу. Тень в углу маршрутки сгустилась, превратившись в средневековую химеру из Notre Dame de Paris. У меня в голове сразу запел Брюно Пельтье:

Il est venu le temps des cathédrales
Le monde est entré
Dans un nouveau millénaire

Я поворачиваю голову, пытаясь уловить отражение в стекле. Нет, конечно же, не видно. Зеркала лгут.

Я встаю с кресла, поворачиваюсь к ней, делаю шаг в направлении ее сидения, чувствую на себе взгляды пассажиров, о существовании которых успел забыть. Brian Eno. Думай о его музыке.

Она читает какой-то журнал. Ознакомительная статья про индустрию видеоигр для людей бизнеса и голубоглазых девушек с каштановыми волосами. Серое платье, черные колготки. На ушах золотые серьги в форме дубовых листьев. Она могла бы быть ушной моделью у Мураками. Черты лица мягкие, как у Даши. Нет же, у Дарины. Тонкие брови, которые часто взлетают и меняют форму, вторя ее эмоциям. Точеный носик.

Возле глаз появились морщинки, правая бровь начала плавное, едва заметное движение вверх. Она обратила на меня внимание, а глаза остановились на каком-нибудь «аудите» или «лизинге».

«Кто это?» — думает она теперь. — «Почему он встал? И какое мне до него дело? И ему для меня? Попробует заговорить?»
Оно не важно. Надоело сидеть. Интересно. Интересно. Да.

— Здравствуйте, — начинаю я разговор голосом плохого актера, начитывающего аудиокнигу. Она делает вид, что не видит меня. Пара секунд. Еще три. Да, теперь можно и поднять голову.
— Привет.
— Можно поинтересоваться, как называется твой журнал?
— Что?
— Журнал, который ты читаешь.

Пауза, звук перелистывающихся страниц. Запах выхлопных газов.

— Это «Статус», от 24 августа, кажется. А что?
— Просто статья показалась интересной, — откуда я мог знать, какова статья? Уже не важно.
— А-а-а… Меня Настя зовут.

Теперь Настя.

— Это хорошо. Спасибо, Настя, — сажусь на свое место.

Какое-то время Настя не может понять, что произошло. Ее кеды, ее черные колготки, даже ее платье кажутся ей невероятно тяжелыми и ненужными. Я слышу, как она встает с сидения. Садится рядом со мной.

— У меня парень есть.

Я знаю. Беру ее за руку.

Нет, конечно же, так не бывает. Важно, что так есть сейчас. Мы едем к ней домой, нет никакого английского.

— Скажи, тебе нравится Brian Eno? — спрашиваю.
— Это который играет эмбиент?
— Да.
— Успокаивает.
— А почему у тебя Орлова на звонке? Ее ведь совсем невозможно услышать.
— А я и не хочу.
— …
— На остановке!

Спустя горсть секунд маршрутка причаливает, мы выходим из нее, держась за руки.

В этом мире есть дыры. Провалы. Реальность в таких местах расплывается, а у людей на улицах появляются лица. Сейчас такая дыра была здесь. Радуга выросла в потоке солнечных фотонов. Интересно, а в Сибири бывают такие радуги? Non, rien de rien.
Мы переходим дорогу. Обходим серое здание со двора, поднимаемся по лестнице. Настя достает ключ и в три щелчка открывает металлическую дверь.

Мы стоим в портале. Зачем его изобретать? Он ведь уже изобретен. Если долго ни о чем не думать, спинной мозг начинает принимать решения за тебя. Если переступить, окажешься в прошлом, а будущее останется позади.

Я привычным движением расстегиваю ее платье, она снимает с меня куртку и футболку «Police».


Когда-то давно люди думали, что мы не сможем передавать мысли на расстоянии без задержки. Точнее, с такой маленькой задержкой. Точнее, они не думали, что мы сможем. Точнее, не так уж и давно. Точность не имеет значения.

Я убираю ее руку со своей груди, откидываю одеяло, встаю с кровати. Достаю сотовый из кармана брюк, висящих на спинке стула. Нахожу ее имя в телефонной книге, набираю номер. Однажды вкусив этих мягких французских булок, уже невозможно остановиться — обращаешь внимание на буквы, слова, предложения, тексты. Даже в телефоне становится сложно не насладиться хорошим сочетанием: «Valérie».

Алина Орлова играет в ее сумочке. Захлопываю крышку телефона. Одеваюсь, выхожу из квартиры, спускаюсь по лестнице. На дороге опять появился трамвайный путь. Подъезжает красно-желтая сороконожка «Шкоды». Мне совсем не хочется никуда ехать, но я все равно залезаю внутрь. Я еду к себе домой. На этот раз я в этом уверен.

Захожу к себе в квартиру, открываю дверь комнаты. Ложусь спать.

Мне снится, что ее голубые глаза-фракталы никогда не отворачивались от меня, никогда не наливались блеском. Будто бы я не должен с ней разлучаться вновь и вновь, встречая тени прошлого в общественном транспорте. Иногда осенние листья отказываются слушаться дворника и разлетаются по своим делам. Иногда ветер шепчет в моем ухе. Иногда портал оказывается не там, где ты его ожидаешь. Я вспоминаю электростанции, и воду, и высохшие ветки.

Я встаю с постели и подхожу к порталу двери. Она стоит там, в своем сером платье.

— Давай встретимся на днях, я давно тебя не видел… — говорит она голосом умозрительного парня моего возраста.
— Давай… — отвечаю я голосом Насти.

Я открываю глаза. Это и есть Настя. Я запомнил ее лицо, ее точеный носик, ее морщинки и брови, ее каштановые волосы. Я встаю с кровати и выбегаю из дома. Я бегу вперед, туда, где был раньше, до тех пор, пока мои легкие не перестают принимать порции воздуха, которыми кормит их моя сила воли.

Потом я падаю и лечу, лечу куда-то вниз, до тех пор, пока дно омута не оказывается прямо передо мной.


Я просыпаюсь. Настя тихо сопит на моем плече. Мне хочется встать и проверить свой телефон, набрать тот номер, который был у меня во сне, но я этого не делаю. Все равно ведь там не будет имени Valérie. Я знаю об этом.

Она открывает глаза. Я смотрю в них. Все когда-то слышали о том, что в глаза можно провалиться. Я до сих пор в это не верю. В них можно только увидеть глубину, но эта глубина недостижима.

— Мне понравилась наша вчерашняя игра, — произносит девушка.
— Мне тоже.
— Что сегодня будем делать?
— Мне хочется уехать.
— Куда?
— В другой город.
— Поехали.
— А ты наденешь свои туфли?
— Обязательно.

Я уже начал забывать ее новое имя. Если повторять его чаще, оно начнет ассоциироваться со звонкими шагами по асфальту. Внезапно я начинаю слышать гул. Я слышал его и раньше, просто он был гораздо тише, но теперь я слышу его куда более отчетливо. Как будто где-то рядом работает механизм: крутятся шестеренки, шумит вода, беспрерывно движется конвейер.

Я целую её, встаю с кровати, иду на кухню. Здесь так много воспоминаний. Когда-нибудь обязательно сыграем тут в покер.
Открываю холодильник, беру банку содовой. Гул становится громче. Такое чувство, будто рядом с каждым моим ухом кто-то включил строительный перфоратор.

Она выходит в кухню, цокая каблуками туфель, касается моего плеча, потом со скрипом двери выходит на балкон. Затем она кричит, разворачивается ко мне — на ее лице гримаса ужаса. Мне хочется ее успокоить, сказать, что все в порядке. Я делаю шаг вперед и замечаю что-то белое, слепящее отбивающимися лучами солнца. Что-то огромное, с металлическим фюзеляжем, с испуганными лицами в иллюминаторах.

Земля остановилась, солнечные лучи перестали слепить. Меня поглотила тень. Я почувствовал касание, тихий голос в дали. Успел запомнить синее, до рези в глазах, небо.

Нет, я не помню, как ее звали. Но мы правда отправимся в путешествие.


Resistance 3 and new Ratchet & Clank

Insomniac Games have announced their new Resistance and Ratchet and Clank games. The latter is not something I want to see as much, but just check out this teaser trailer for Resistance 3. This is THE most stylish video game trailer I’ve seen in my life. Maybe I should abandon that Heavy Rain shit and finally go for Resistance 2.

That is, not to say that Heavy Rain is a bad game, quite contrary. My Samsung TV screen is broken anyway at the moment.




No one is surprised that Kinect is hitting stores in November. Namely—4th in the U.S. and 10th in Europe. I’m not gonna say how useless and marketing-based that controller is—you already know all about it and even if you don’t, just google it.

The think I’d like to talk about is new controllers from third-party devs. For example, check out this uDraw video from Gamescom. This device is made by THQ.

It comes with a few games and applications, which are all drawing-based. This device will be selling at $69.99 and new games for it will be available for $29.99. And of course, it will hit retail “just in time for the holiday season.”

I am really interested how this device will affect falling Wii sales. The whole “I’m gonna make teh controller you ain’t gonna beat” thing is getting funnier each month. It’s like returning to the era of PlayStation 2 with all those ridiculous swords and guns you could plug in. It seems that people are starting to remember what the arcade machines look like.

On Starcraft 2


If you talked to me about games during the previous several weeks, you have probably noticed that I’ve been quite offensive towards new Blizzard’s game—both before and after its release. There are two reasons for that kind of reaction.

The first one is that I grew up on games from the C&C series, including Tiberian Sun and Red Alert, and also this little but fun Herbert-based Dune series. These games have always had the right mechanics, the right amount of units and no need for extreme micro controlling. The action was slow paced, and you always had plenty of time to think about what you do.

Then, everyone knew what Blizzard did. In Warcraft they simply took these Westwood mechanics, tweaked them slightly, changed them a bit, and voi-la! A new game was born. Well, -ish. What’s interesting about first games in Warcraft series is that they were surprisingly similar to C&C. In fact, to the extent where an RTS player sometimes didn’t have to memorize new hotkeys. That’s why WC and WC2 both were like fun change of pace for me, not really like a new type of game.

And here I have to say one more thing: I never played Starcraft back then. I was scared of the space setting, the name sounded bizarre, hence the whole thing got onto my HDD some time about WC3 release. The latter, by the way, seemed odd straight away—they changed the interface, they changed the mechanics, they added heroes and, what’s more—it was my first 3D RTS game. Not sure if it was THE first, but my first impression was shock, to be honest.

And then I saw SC. It was like a revelation—I knew from the start that I didn’t want to play this. The interface and the whole feel of the game was very like WC3 and nothing—I repeat—nothing like WC2. Mechanics were a bit odd, but nothing special, really, I just didn’t enjoy playing it. In fact, each time I played SC I desperately wanted to quit and open Red Alert 2. That’s probably why I only made it to the end of Zerg campaign and got rid of the whole thing afterwards.

That was the first reason I didn’t wait for SC2 whatsoever. Here comes the second.

THE GAME IS AWFUL. Guys come on, I don’t really give a lot of shit about multiplayer, but this campaign is a total and absolute disgrace. Mechanics haven’t changed A BIT. Graphics look like 3 or 4 years old. At least. This plot is just pathetic in 2010. I mean, come on, rebels and oppressive government? And a badass dude sitting in a bar grieving about his lost gf? Are you taking us for morons and teenagers, Blizzard? And then this wonderful payment system, when you have to buy game cards to play a single bloody player game. How fucked up is that? I mean, yeah, I know, Bobby Kotick and stuff, but I really don’t give a shit who's fault is that—I just think that Ubisoftish protection systems must die a fast death and that if I’ve bought a game, I would really like to be able to play it—not to bloody pay again. What the hell.

I know that this subscription model is applied only to Russia, Ukraine and several other countries in Eastern Europe. What I don’t know is whether Activision thinks that everyone here is idiotic enough to pay every month for a single player game.

LiveJournal Tags:


I am currently trying out crossposting in LiveJournal and Blogger via Live Writer. Let’s see if it works.

Дорогая уютненькая жежешечка!

Ты служила мне верой и правдой полтора года. Словами невозможно выразить, насколько я тебе за это благодарен. Разумеется, в лице жежешечки я обращаюсь ко всем френдам, то есть людям, которые видели заголовки из моей днявки в своих френд-лентах. Я, впрочем, от вас никуда не ухожу и буду продолжать читать ваши посты, но вот только базироваться теперь буду в другом месте, а именно на Blogspot'е.

Блог я буду вести на английском языке, поэтому я подозреваю, что не всем будет все понятно, но все же если есть желание читать мои посты, фолловьте меня на Twitter'е, Facebook'е или же через RSS. Разумеется, если у вас есть блог на Blogspot'е, проблем не должно быть никаких. Кроме того, помните, OpenID творит чудеса ;).

Собственно, бывайте, и вот вам ссылка: http://krides.blogspot.com/

Не поминайте лихом!


Я боролся с этим документом неделю. Если есть какие-то предложения или если вы найдете в тексте ошибку, большая просьба написать об этом в комментарии к этому посту, мне в скайп, твиттер или на фейсбук. Заранее спасибо за фидбек.

Общее описание игры

Основная идея игры заключается в том, что текст можно использовать как в качестве графики, так и в качестве элемента геймплея — самым разным образом. Например, персонаж в таком случае будет выглядеть как компиляция повернутых определенным образом букв его имени, птицу можно сделать из букв "B" (голова) "I" (ii — туловище и глаза) "R" (ЯR — крылья) "D" (хвост), запятая — это бумеранг, восклицательный знак — это ракета (или меч), а точка — просто камень (снаряд).
Жанр игры — это скроллер/паззл. На глобальной карте отображаются маршруты, по которым сможет пойти игрок, а после выбора того или иного маршрута, он попадет на карту основного уровня. Но в промежутках между прохождением уровней игрок не будет смотреть только на глобальную карту. С целью оживление мира и введения в игру элементов сюжета, в игре будет небольшой уровень-деревня, в которой дружественные персонажи будут давать главному герою (назовем его Ricky) те или иные задания.
Взаимодействие с NPC происходит следующим образом: Ricky подходит к персонажу, у которого над головой горит восклицательный знак, и у главного героя над головой всплывает знак вопроса. Тогда персонаж поворачивается к Ricky и в рамках одного облака диалога, всплывшего у него над головой, объясняет что у него случилось. После этого Ricky аналогичным образом говорит "!!!", и глобальная карта для игрока обновляется, открывая новый уровень, на котором можно выполнить только что полученное задание. 
Основной геймплей — это выполнение головоломок со словами. Головоломки — это разные задачки, построенные на составлянии слов из букв. Из букв можно строить мосты, башни, дорогу дальше, оборонительные сооружения. Кроме того, в зависимости от уровня, в игру можно сделать вкрапление экшена путем добавления монстров, которые пытаются укусить игрока, плюнуть в него ядовитой слюной, заставить его поскользнуться, или раздавить его. Обычных монстров можно убить путем попадания в них из перечисленного выше оружия-знаков препинания, в то время как к крупным боссам нужен особый подход. 
Босс умирает, когда игрок составляет его имя из букв, собранных по уровню. Чтобы узнать имя босса, игрок должен прочитать его на самом боссе. Если же игрок не собрал всех необходимых букв и подошел к боссу, для того чтобы их заполучить, он должен попасть в него из своего оружия, и буквы по одной выпадут на землю, где их можно подобрать. 
По мере прохождения игры, игрок будет получать определенное количество очков, которые будут отправляться в таблицу лидеров. 

Прочитать концепт целиком...